После – за примирение.

Потом снова вспоминали ушедших – но уже без той торжественности, что в начале.

Напряженность между пехотинцами силамарской стороны и лучниками восточной таяли.

В сперва несколько натянутой беседе начали появляться вполне искренние шутки, кто-то рассказывал какие-то забавные истории, разговор тек все более непринужденно – точно не они недавно стояли по разные стороны с оружием в руках.

Отчасти им, этим двум группам, было и правда довольно легко найти общий язык – лучники не смотрели в глаза тех, кто встречал смерть от их оружия, а пехотинцы с южных берегов скорее косо поглядывали бы на северян-горскунцев и конницу, да таких же пехотных ополченцев. Лучникам в основном довелось сражаться с грифонами – а южные поморцы и сами грифонов не жаловали и побаивались.

Правда, не все было так гладко, и вовсе не все себя чувствовали в своей тарелке.

Пока основная группа народу тихонько напевала какую-то старую песню, один из гостей отвернулся чуть в сторону, поерзал, поплотнее закутавшись в плащ, уткнулся в кружку.

Замолчал. Какое-то время его не трогали. Потом – свои же, чтоб их! – заметили нахохленный вид товарища.

– Нианн, чего молчишь сидишь, ровно сова?

– Зря я с вами поперся, – мрачно отозвался окликнутый. – Лучше бы спать лег.

Видно, что невеселые думы не оставляют его и после нескольких выпитых чаш меда.

Хорошего, кстати, меда. У силамарцев напиток так даже и покрепче будет, к их чести-то сказать. А все равно тягостно.

– Не начинай! – возмущается кто-то.

Воин хмуро взглянул на говорившего, но сам ничего не сказал.

– Ни, перестань, – это Конхэри. – Если хочешь, иди – никто не держит.

А вот на Конхэри отчего-то сердиться сил вообще нету. И желания тоже. Экая зараза все же. Ровно и его приятель, за компанию с которым сам Нианн и явился!

– Ладно, прости. Я вообще-то только ради вон того uicho35 пошел. Вот где дурная голова, а…

Упомянутый уйхо, о чем-то оживленно трещавший с Эваном, на секунду вскинулся, потом махом перевел тему, обращаясь по-прежнему к силамарцу:

– А хочешь посмотреть, как коты рычат?

– Кошки разве по-настоящему умеют рычать? – вяло удивился его собеседник.

– Умеют! – парень поднялся на ноги, и, протянув руку, ловко выхватил из рук Нианна кружку с остатками питья, да и одним глотком ее осушил.

– Ах ты, южная скотина! – грозно вскинулся в непритворном возмущении Нианн. – Мааркан, чтоб тебя!

– Во-о-о, видел? – озорник знай себе похохатывал только. – Какой грозный горный манул, а?

Между делом же он зачерпнул из бочонка отнятой кружкой и вернул ее приятелю уже полной, да отдал свою же порцию оленины.

– Рысь! Рысь, сколько раз тебе говорить! Какой такой тебе манул? – чуть смягчился тот – оленину, впрочем, не стал всю брать – оторвал половину, а вторую вернул другу.

– Ты с севера? Горы клана Ардэйх? – очень тихо уточнил кто-то из силамарцев, сообразив, при чем тут рысь – и чей это герб. Повисла неловкая тишина.

– Да. Только не надо на меня смотреть вот так. Если бы я что-то имел лично против вас – меня бы тут не было. Эван, ты, кажется, себя в чем-то лично считаешь виновным? Давай просто сейчас забудем об этом – бой закончен, война тоже, и вряд ли кто сомневается, что рядовых вроде нас с тобой не в чем винить. Приказы есть приказы. Разве нет?

– Все так.

– Главы кланов свои долги раздали, и я видел сам, своими глазами, как наш предводитель пожимал руку вашему ровэлуру Дэорхену. Так неужто я, по-вашему, полагаю себя умнее Старшего?

Силамарцы с облегчением выдохнули.

Нианн поднял кружку, предлагая выпить за решенные недомолвки.

Эван осторожно стукнул краем своей чаши о поднятую посудину горного.

– За наш народ. За Гаэль, да хранят ее Сокрытые!

– За Гаэль!

Эпилог

Фрамстааг сейчас был похож на светящийся изнутри камень янтарь, несмотря на завывания белой снежной кутерьмы в небе и меж домами – канун Середины Зимы в разгаре, праздник Йоль приближается. Люди собираются в Большом Зале, у огня – пьют согревающие ароматные взвары, сбитни, подогретое вино, едят заранее наготовленные и принесенные вкусности – орехи, пироги, бруснику в меду, горячее жаркое, соленые грибы, с осени запасенные, да терпкую клюкву. Неспешно беседуют, рассказывают всякое интересное, поют. Вечер только начался – поэтому пока что потихоньку. Народ постепенно подтягивается, становится все шумнее и веселее – а вьюга за окнами все крепчает.

– Ух и ночь! Будто солнца не было никогда, темнота-а-а! – кто-то безуспешно вглядывается в темень за спиной вошедшего в зал товарища, ежится и снова ныряет в тепло и свет, крепко затворяя дверь. Говоривший не так уж и неправ – грядет самая долгая ночь зимы, как не задуматься о таком?

– А помнит ли кто, что самые первые люди проснулись под небом без солнца? – подает голос старый-старый дед-тайале, в вышитой шапке с кисточками и с длинной трубкой в руке. Это он, шаман Кайлеви. Старик хитро щурится и смотрит почему-то не на сетовавшего на темноту, а на молодого конунга горскунцев.

– Это как так? – удивляется тот. – Холодно же без солнца поди! Особенно здесь, у нас-то!

– А то не холодно! – согласно кивает Кайлеви. – Но про то большая история есть, рассказать ли, йохтэ?

– Расскажи, Кайлеви, расскажи, – кивает Имбар. Ему на самом деле интересно – все-таки он почти ничего не знает о своих новых соседях и друзьях, хотя, казалось, уже столько всего успел увидеть и узнать!

– А вот слушай, йохтэ, и вы, славные люди, тоже все слушайте… Землю нашу сотворил в одиночку Исъян-маано, Отец Всех. Пока остальные боги лепили весь прочий мир с морями да горами, с лесами и небом, создал он эту землю. Все в ней придумал, как устроить, сотворил дерев и трав бессчетно, зверей и птиц всяких, и нас вот тоже – и старших наших братьев, зовущих себя элро. Мы-то их «ванхайми» зовем, Старшие, значит. Вот создать-то создал, но темно да холодно было, солнце-то не поспели другие боги вырастить еще. Солнце – это большой золотой плод, как яблоко. Только яркий, горячий, сияющий! Зрел он долго в саду Солнечноликого, капризный оказался! Ну вот. Смотрит Исъян-маано на все это – спят все его дети, холодно, темно. Пробудиться никак им нельзя – тут же помрут без тепла. И стал тогда думать Отец Земли…

…Земля еще спала. Небо полнилось молниями – темное, низкое небо безо всяких светил – их время еще не пришло. И небо было просто пологом темноты, непроницаемой, плотной, бесконечной – она, эта темнота, скрывала во всю еще кипящее Творение за пределами этого края.

Земля, которой он потом даст имя Гаэль, спала – вся, от края до края. Не пробудились созданные им существа, потому что небо было полно мглой, небо было пустым; не создано еще было солнце, не сотворена даже луна, не видно было и далеких звезд – только ледяные, холодные молнии, синие да лиловые, чертили тьму, и холодно было вокруг, холодно так же, как в бесконечной Пустоте за пределами мира.

Холодно – от того и не могли прорасти семена, распуститься деревья и проснуться живые создания, что должны были жить в этой земле.

Зор знал, что спешит – и этот кусок земли был готов очнуться ото сна намного раньше, чем поднялись горы земель Айулан, раньше, чем запели метели Фьорберга, раньше, чем распахнет двери усадьба Хранителей в Долине Рун.

Он не мог не спешить – жажда увидеть свое видение воплощенным разрывала изнутри, рвалась наружу песней на несуществующем языке, и буквально захлестывала безумием спешки сознание демиурга. Нечему было отогреть эту землю без солнца – но не пришло его время еще.

«Неужто я стану ждать? Неужели я сам не смогу дать своей земле тепла, способного пробудить жизнь?» – в отчаяньи, бог нарождающегося мира вперил взгляд в мертвое еще пока небо незавершенного Мира.

Не в силах ждать, спустился он сам на свою землю, в облике таком же, что будут иметь его дети. И именно поэтому он знал – не выжить им